Его никто не знает целым

Друзья запомнили мой смех, решив, что этого довольно. Чужую боль считал бедой, свою скрывал за разговором. Для всех умел я быть стеной, себе судьёй и приговором. Я так старался нужным быть, что стал чужим себе однажды. Других умел легко простить, себя за каждый промах дважды. Его никто не знает целым, все знают лишь по мелочам.